![](http://sail-friend.ru/gallery/2_05_03_18_12_45_06.jpeg)
Тупоносый бело-красный вельбот напоминал корыто. Океанская зыбь то поднимала его, то опускала так, что он терялся между длинными тягучими валами. Тогда пропадал и стук движка, но вельбот, тарахтя, упрямо выкарабкивался и порой, казалось, на волне возносился над судном.
Даже какие-никакие усики пены бежали по сторонам, и маленький синенький флажок со знаком судов гидрографической службы ВМФ трепетал на корме, рядом с рулевым.
Вельбот шел от нашего океанографического исследовательского судна к дрейфующему в нескольких кабельтовых такому же белому красавцу.
Встреча посреди океана, говоря морским языком – рандеву.
Наш боцман в этот день встал рано, а может и вообще не ложился. Сменившиеся в четыре утра с вахты видели его на палубе. Боцман копался у какой-то вьюшки и нет-нет, да и взглядывал в темноту.
Стояла ночь. Мы куда-то шли, ровно дрожала палуба. Иллюминатор внизу бросал желтый луч света, и в нём была видна и темная вода и отворот отрезанной форштевнем волны в белом кружеве пены.
В дрейф легли в семь утра. Сразу началась болтанка, океан играл с судном, как с мячиком. Спать, когда тебя перекатывает с бока на бок, и ноги то и дело задираются выше головы, невозможно. Невыспавшийся народ, недовольно ворча, вылезал на палубу.
Здесь уже вовсю светило солнце, и вода в океане была неестественно яркой, бирюзовой. Ни облачка в небе.
В половине восьмого на горизонте показалась белая точка. "Аджария", такое же океанографическое исследовательское судно, как и наше. Подойдя ближе, когда уже можно было различить машущие фигурки людей на палубах, судно легло в дрейф. Теперь мы, похожие как близнецы, качались друг напротив друга на зыби словно, на огромных качелях.
Командиры по УКВ поприветствовали друг друга.
– Ну, как там боцман? – поинтересовались на “Аджарии”. – Готов?
В восемь начали готовить к спуску вельбот. Его вывесили на шлюпбалках за борт, а потом, как всегда, что-то там заело. Не шел трос, не пускался движок, и боцман суетился вокруг, покрикивая на матросов и торопя ковыряющегося в движке моториста.
Наконец, ближе к девяти, все как-то сразу заработало, пошли тросы, застучал движок, вельбот плюхнулся в воду и отвалил от борта.
Боцман сидел на носу вельбота, словно впередсмотрящий. Прямой, как струна, расправленные широкие плечи, волосы светлые, выгоревшие. Во всем облике, хоть и виден он был лишь со спины, сквозила какая-то суровость. И поскольку сидел боцман впереди, то и на волну возносился вроде как первым. Когда-то был обычай вырезать на носу корабля человеческие фигуры, и вот он напоминал именно такую фигуру.
Было видно, как вельбот подошел к борту, и фигурки из него – боцман первым – по-обезьяньи ловко вскарабкались по штормтрапу.
На "Аджарии" у боцмана работала жена.
Было неписаное правило, или писанное в каких-то секретных документах, которые нам и не показывали, что муж и жена не могут работать на одном судне. Чтоб не сбежали семьей в каком-нибудь иностранном порту. И все всё понимали. Круглому сироте – выпускнику мореходки – особист доходчиво объяснял, что раз нет у него родных, нет, получается, и корней на родине, а значит, не будет тебе и визы – допуска к загранке. Работай, парень, в каботаже, пока не женишься, а еще лучше, пока детишек не заведешь. Вот тогда у тебя на родине появится якорь, и никаких проблем с визой не будет.
Палило солнце, сверкало под ним море. День получился вроде как выходной. Моряки загорали, ловили рыбу, глазели в бинокли на "Аджарию", выискивая друзей на палубах.
Ближе к обеду наш командир взялся за микрофон УКВ-рации. Еще раз поболтать о том, о сем с командиром "Аджарии", таким же капитаном первого ранга, и спросить, как там вельбот? Скоро ли тронется назад?
Но в вельботе, якобы, что-то сломалось, на что наш командир только согласно кивнул.
Близился обед. В кают-компании и столовой команды столы застелили мокрыми скатертями, чтобы бачки с первым и тарелки не ездили при качке. После обеда народ потянулся в радиорубку.
Новые перестроечные времена дали и первые послабления. Нашей смешанной военно-гражданской команде разрешили звонить по радиотелефону домой. Три минуты разговора в порядке очереди, если у радистов найдется свободное время, а на коротких волнах будет "прохождение", и радист берегового центра согласится набрать номер твоего домашнего телефона. Тогда, сквозь шум и треск эфира, можно не столько услышать, сколько угадать голос собеседника.
Живая очередь из желающих позвонить набилась в радиорубку, так, что и не продохнуть. Очередной счастливец, отойдя в угол, вроде как уединившись, до боли прижав наушники, кричал в микрофон, что любит и ждет, потом передавал гарнитуру следующему, и уходил с каким-то потусторонним счастливым лицом.
Начальник экспедиции, капитан второго ранга поднялся на верхний мостик. Выйдя на связь с начальником экспедиции на "Аджарии", напомнил, что емкость со спиртом передали на вельботе не в знак дружбы, а чтобы он прислал в ответ какой-то особенный нужный здесь кабель.
Вскоре в бинокль можно было увидеть, как свернутый в кольцо кабель грузят в вельбот.
Уже вечерело, когда наверх поднялся самый главный на борту – командир похода. Капитан первого ранга, сам из бывших командиров судов, а теперь в обычное непоходное время важный береговой начальник. Он вызвал к рации командира похода с "Аджарии".
Уже несколько раз оба судна отправляли на командный пункт флота донесения, где помимо прочего указывается и местонахождение. И на этом КП на огромной карте мирового океана с раннего утра два кораблика стоят рядом. Конечно, встреча была организована, чтобы передать важные научные приборы. Но дежурный адмирал к вечеру вывод сделает один – совсем обнаглели, сошлись посреди океана и пьют, мерзавцы!
Поэтому командир похода, поговорив о новостях – хотя какие в море новости? – об общих знакомых, перешел к делу.
– Ну, как там наш боцман?
– Да ничего.
– Вы ему скажите, чтоб закруглялся...
А время все тянулось и тянулось. На корме рыбаки поймали небольшую, метра на полтора, акулу. Та клюнула, как банальная рыба – на крючок. Кованый крюк на стальном тросе. Только вместо червяка был здоровый кусок мяса.
Акулу долго водили вдоль борта, на котором собралась толпа болельщиков.
– Башку, башку, ей задирай! – кричали болельщики, – воздуху, воздуху дай глотнуть!
Акула послушно ходила на тросе, когда ее приподнимали, казалось, широкая морда с большой пастью улыбается.
Под хвост акулы подвели стальную петлю. И так, с двух сторон подняли на палубу, где она заплясала на досках свой последний танец, пока зрители, опасливо подавшись в стороны, стояли наготове с ножами.
– Все, – сказал командир, глянув на садящееся в океан солнце, – готовьте машины.
На "Аджарии" боцмана уже три раза кричали по "каштану" – корабельной трансляции, потом отправили к каюте его жены замполита. Тот поначалу деликатно кашлял у двери и постукивал в нее костяшками пальцев, а под конец, замолотил кулаком...
Боцмана везли назад на том же вельботе. Он расслабленно, сидел, раскинув руки от борта до борта. Ворот рубахи распахнут, глаза утомленно прикрыты. Зеваки заполнили палубу, глядели сверху и завидуя и посмеиваясь:
– Вот оно, моряцкое счастье!
Вельбот подошел, матросы прицепились к шлюпбалкам, и его быстренько подняли.
Боцман тяжело спрыгнул на палубу, пошел в каюту и закрылся в ней до обеда следующего дня. Впрочем, никто его и не тревожил.
Выпустив из труб снопы черного дыма, почти одновременно запустились дизеля. Суда зажгли ходовые огни и, дав прощальный гудок, разошлись. "Аджарии" через месяц, сделав заход в Ирландию, предстояло идти домой, нам же было назначено, еще четыре месяца болтаться в самом центре Атлантики.
Эх! Веселое время! Когда это было? Лет пятнадцать назад, а словно целая жизнь прошла.
Вспоминается и другая история, когда тот же боцман получил орден. Наградами нас не баловали. Не Афганистан. Было время мирного военного труда. А тут пришла разнарядка. Представить к награждению не русского, гражданского, чтоб был на «рабочей сетке», женатого и что-то там еще про КПСС, то ли надо, чтобы он состоял в партии, то ли наоборот, именно беспартийного. Орденом "Дружбы Народов". Боцман своими анкетными данными лег на эту разнарядку, как калька.
Потом, помнится, он уже орденоносцем ходил на прием к заместителю командующего Ленинградской военно-морской базой по политчасти. Хлопотал о квартире, поскольку прописан был, как и многие матросы, по судну, при каюте.
Получил ее или нет – не знаю. Время завертелось так, что и не вспомнить. И суда Шестой Атлантической экспедиции распилены – проданы за границу на металлолом. Немногие оставшиеся, в том числе переименованная из патриотических соображений в "Кронштадт" "Аджария", догнивают у пирса.
А нас, бывших моряков, куда только ни раскидало. От тюрьмы до Чечни. Другая страна, другая жизнь. Опять же прогресс. В ту же Чечню и жену можно взять, призывай ее, вешай погоны, и никакой особист не пикнет, и ордена и медали даются, невзирая на строгие разнарядки, только вот очень часто по ранению или посмертно. Даже квартиры дают воюющим в Чечне. Штучки две на часть за год. Но можно, приколов орденскую планку, пойти на прием к заместителю командующего округом по работе с личным составом. Пожаловаться, попросить. Говорят, помогает.
Бывают на войне и праздники. Спонсоры везут сюда помимо груды подарков еще и спутниковые телефоны. В землянку какого-нибудь взводного опорного пункта народ набивается так, что не продохнуть. В темноте теряются нары. Обшитые досками стены, на самодельном грубо сколоченном столе керосиновая лампа. Стойка с автоматами у выхода. Очередной счастливец, прижав к уху телефон, повернулся ко всем спиной и то кричит, то шепчет в микрофон:
– Люблю, жду и верю.
А за рукав уже нетерпеливо дергает следующий.
Вы бы видели их лица после этих трех минут разговора. Что же это? Счастье? Только уже не морское, а военное? Или просто счастье? И что такое это счастье?
Макаров Андрей Викторович